– Но почему?
Вадим выдержал паузу, потом встал с кресла и большими шагами
стал расхаживать по комнате. На Елену он старался не смотреть: взгляд его падал
то на вазу, то на сервант, то на березу за окном…
– Видишь ли, дорогая, я совершил убийство в обычном нашем
понимании. Я ничего не имел против этого человека, правда, – он остановился,
достал сигарету, закурил и продолжил: – Я по-прежнему люблю тебя. Это сложно
объяснить. Ты же изменяла мне раньше, и я никого не убивал. Даже не возникало
желания. Но в этот раз все по-другому. Ты ведь не любила его?
– Нет, Вадим, – ответила Елена. Она только что вернулась из
офиса, все еще в деловом костюме, но верхняя пуговичка была расстегнута, волосы
распущены: – Нет, Вадим. Я всегда любила только тебя.
– Чудесно. Я и не сомневался. Ни его, ни их ты не любила.
Только меня. Поэтому-то я тебя и прощал. Ты чиста передо мной, твои прежние
любовники также не виноваты. Они не знают тебя, не видят. Он – нет. Если не
ошибаюсь, все началось в апреле… да, кажется, в апреле, когда окончательно тает
снег. Теперь припоминаю. Что ж, если уж мне не повезло, и я родился однолюбом,
преданным честным однолюбом, то разве это значит, что я должен неволить тебя,
оставлять при себе. Нет, я же тебя знаю. Твоя любовь никак не связана с твоими
страстями, мимолетными увлечениями, которым ты, как болезни, подвержена. Это
очень забавно, какие мы разные и как любим друг друга. Ведь ты любишь меня, да?
Любишь. Все твои прошлые ухажеры, о которых ты так мило рассказывала за ужином,
они случайны, они где-то там. Они бестелесны, твои любовники. Сегодня один,
завтра другой – лишь я постоянен, всегда рядом с тобой. Твое последнее
увлечение – ошибка. Был, кажется апрель, кода уже нет снега.
В углу на подушке свернулся рыжий котенок. Вадим и Елена
взяли его совсем недавно и не успели еще дать ему имя. Котенок спал. Ему не
было дела.
Елена молча, чуть надув щечки, сидела на диване и не сводила
глаз с Вадима, который ходил, ходил, ходил…
– Был чудесный апрель, когда все началось. Я знал, ты всегда
ставила меня в известность. Ты приходила поздно ночью, во втором часу,
пропахшая его одеколоном. От твоей одежды, даже от твоего тела несло им, и я
просил тебя идти в душ. Ты послушно смывала с себя его след. И становилась
только моей. А он, он был где-то там, на улице, в метро, в кафе, в магазине, в
своем доме – где угодно. Но! Он не был для меня безымянен, как другие, а
значит, был материален. Я легко мог узнать его имя, что, собственно и сделал, мог
случайно увидеть его, заехав к тебе на работу. Я, кажется, видел когда-то тебя
с ним. Вы беседовали. Но не важно. Он был материален, понимаешь? Он вторгся в
мой мир. Я знал, что время с тобой проводит не бестелесный призрак твоих
фантазий, о которых ты так любила мне рассказывать, а человек из плоти и крови,
такой же, как я. Человек, у которого есть имя. Есть чувства, желания, амбиции.
Есть память. Когда ты расставалась с прежними своими любовниками, они послушно
исчезали из твоей жизни. Он не исчез. Вы перестали спать уже в мае, но
продолжали видеться. Он твой коллега. Каждое утро вы здоровались, возможно, ты
его целовала в щеку. Вы как-то касались друг друга – случайно касались или нет.
Понимаешь, видя тебя, этот человек вспоминал твое тело, то, как вы проводили
время. Каждый раз вот так он заставлял тебя изменять мне. В своей памяти
заставлял, заново все прокручивал. Все без остатка, я уверен. Уйди он
куда-нибудь за круг нашей жизни, все бы обошлось. Но он видел тебя каждый день.
Я ничего не имел против его самого, ты знаешь, – его память не давала мне
покоя. Ничего другого, поверь, мне не оставалось. Слишком уж сильно люблю тебя.
Я выследил его и убил, убил его память. Несколько ударов ножом – и все. Он
лежал весь в крови предо мной, я улыбался. Я победил. Либо он, либо я, были мои
мысли. Потому что по-другому нельзя, правда. Совсем нельзя.
На глазах Елены появились слезы. Вот-вот потечет тушь.
– Но ведь мы не муж и жена, – только и смогла она сказать
сквозь плач.
Вадим продолжал ходить по комнате.
Гостевая
|
