Декабрь
Когда приехал Гуршинский, все в доме ждали другого человека – офицера Щурке, Феликсова друга детства, который возвращался с фронта, и потому Федору Ильичу показалось, что его приезд вызвал разочарование и недоумение.
– Очень мило с вашей стороны, Федор Ильич, – кивала Марья Степановна, приглашая Гуршинского за уже давно накрытый стол, – что вы к нам заехали… Как поживает Лидочка?
– Передайте сестре наивысшие мои симпатии, – говорил Феликс, – но бьюсь об заклад, что вы в Москву и по делам приехали.
– Как это шарман! Не желаете ли партию в вист? – смотрела на настенные часы Марья Степановна. – Сейчас вот и белями будет. Что в столице?
Гуршинский сидел, смотрел на эту женщину, и вспоминал Лиду, ее серо-голубые татарские глаза, ее голос, то, как она ходит, как смеется, как возится с их младшим сыном, уже гимназистом. Вот уже три дня – как приехал в Москву – он стонал по Петрограду, по его строгим прямым и широким улицам, по величественным ровным зданиям, по бледному северному солнцу… Тут позвонили в дверь. Феликс бросился открывать, из передней спустя миг донеслись смех, хлопанье, смех и хлопанье, и в гостиную вошел человек с озорными глазами. Одет он был по-военному, на плечах – офицерские погоны (в чинах Гуршинский не разбирался), в волосах застряли снежинки, левая рука на перевязи.
– Мон Дю! – возгласила Марья Степановна. – Вы ранены? Какой ужас!
– Ах, Марья Степановна! Дражайшая вы моя! – он подскочил, чтобы пощекотать ее руку усами. – Ведь это ерунда! Это я еще когда получил! Уже проходит! А ведь какой бой был! Мы же тогда им задали, да так задали, так задали!
Он не переставал смеяться и не переставал хвастаться ратными подвигами – и в Манчжурии он был, и в Пруссии, и где только не был! Марья Степановна повторяла свое «Шарман!», а Феликс постоянно ухал и нукал. Один только Гуршинский смотрел мимо этого бывалого человека, смотрел куда-то в стену и думал.
– Но позвольте, милостивый государь, – обратился, вдруг резко прервав свой рассказ, к нему Щурке, – нас, будто родственников, забыли, кажется, представить друг другу…
– Гуршинский, Федор Ильич, – промямлил Гуршинский и дал руку.
– Это муж нашей Лиды, – вставил Феликс, что-то прожевав.
– Лиды? – удивился Щурке и в задумчивости проговорил: – Лиды-Лиды-Лиды…
Гуршинский посмотрел на него, заметил, как изменились его черты.
– Вы знали мою жену?
Щурке прыгнул из одного лица в другое. Рассмеялся.
– Конечно! Как же, как же, – и смотрел прямо в глаза Гуршинскому, и улыбался, – Мы втроем – я, Феликс и Лида – в детстве играли. Помнишь, Феликс? Здесь, в городе, еще на даче… Я еще был в нее влюблен.
– Шарман! – вставила Марья Степанова и зажмурила глаза.
Гуршинский снял, протер очки. Одел.
– Да, – продолжал Щурке, – а потом мы с Феликсом в Петербург укатили – учиться. И стали кем стали. Вот так.
Феликс довольно кивнул.
Гуршинский пил чай и смотрел на скатерть. У него засосало под ложечкой и одежда показалась ему тесной. Откуда-то прибежал мопсик и принялся тявкать. Марья Степановна бросила ему сахарку и чмокнула губами.
– Как же сейчас Лида? Как она? – спросил Щурке, – ведь они мне только и сказали, что она замужем – больше ничего.
Гуршинский сглотнул.
– Хорошо. Лидия Николаевна, – почему-то он ее так назвал, – очень хорошо поживает. Два ребенка у нее… гм, у нас… два сына. Оба в гимназии, младший – только поступил. Очень у нее все хорошо… У всех.
Щурке моргнул и откинулся на спинку стула. Больше он почти не говорил. В тишине и ели. Под конец трапезы Марья Степановна сообщила Щурке, что комната для него готова и просила не брезговать. Он кивком и улыбкой поблагодарил ее.
– А вы, Федор Ильич, где изволили остановиться?
– Я в гостинице, я пойду, – опомнился он, встал, поблагодарил, прошел в переднюю, надел шубу, еще раз поблагодарил, попрощался, поздравил с наступающим и вышел.
– Так вот за кого она вышла, – проговорил Щурке, когда Марья Степановна отошла.
– Да, за него. Десять лет назад, – сказал у окна Феликс. – Ты еще был на востоке.
На улице уже стемнело, падал крупный тяжелый снег, но не морозило. Гуршинский хрустел переулками по направлению к бульварам в поисках извозчика.
«А где ж луна?» – подумал Гуршинский. Ни звезд, ни неба – одни тучи. «Надо быстрее в гостиницу. Где же извозчик?»
Наконец послышался конский храп, и из бледноты фонарного света, из-за не перестававшего валить снега, больше похожего на туман, густой вязкий туман, выехала пролетка.
– Куда прикажете, ваше благородие? – нагнулся к Гуршинскому бородатый лихач.
– К Елисееву, знаешь, где это?
– Как не знать!
Быстро по ночной Москве – и снег в лицо, и несется все назад, и свежо очень, очень свежо. Вскоре оказался Гуршинский в своей комнате, быстро разделся и лег. За окном все валил снег.
Рано утром, в такое время, когда обычно после бессонной ночи идут стреляться на дуэли, он собрал вещи и отправился на вокзал, прождал сколько было нужно и сел в поезд. Ему показалось, что на станции он мельком видел Щурке.
Домой он прибыл только в одиннадцать вечера. Лида встретила его уже в ночной сорочке, видневшейся из-под полов плотно запахнутого халатика. Тут же были и дети – младший с обкусанным яблоком выбежал в переднюю и из-за спины матери весело посмотрел на отца, а старший образовался в глубине жилища, поприветствовал Гуршинского и так же незаметно вернулся к себе – видимо, читать. «Почему ты не спишь, Митя?» – погрозила Лида младшему, и тот, поцеловав ее и Гуршинского, убежал к себе.
Всегда, когда Гуршинский возвращался из своих частых командировок, Петроград дарил ему хорошее расположение духа. Но на этот раз, переступив порог дома, услышав приветствия родных, почуяв знакомый запах, Гуршинский только что-то буркнул и прямо в шубе прошествовал к себе в кабинет. Он пробыл там какие-то минуты, потом вернулся, снял-таки шубу и отдал горничной.
– Что с тобой? – не выдержала жена, остававшаяся в передней. Она посмотрела на него в лорнет.
«Как неприятно, когда она смотрит в этот свой дурацкий лорнет!» – возопил про себя Гуршинский и улыбнулся ей:
– Все хорошо, как ты?
Лида закатила глаза.
– Опять мигрени, это невыносимо, я ходила к врачу, к Виктору Николаевичу…
Гуршинский, будь он Гуршинским до своего отъезда в Москву, искренне и от всего сердца посочувствовал бы ей, выслушал бы ее и сказал бы что-то приятное… теперь же Гуршинский не слушал ее. Лида причитала, жаловалась на боли, на милых, но нерадивых детей, на то, что старший Пашенька вот-вот испортит себе зрение, а младший Митенька редко моет руки, она вспоминала наглость подруг, проделки чужих детей, еще что-то – и все это, все-все Гуршинский пропустил мимо ушей.
Наконец они пожелали друг другу спокойной ночи. Лида пошла к себе, Гуршинский – к себе.
«Что же это со мной такое?» – думал он, когда смотрел перед сном в потолок.
Сквозь шторы светила луна. Гуршинский спал как ребенок. Ему снилась чудная полянка – та самая ясная полянка, где он играл в детстве, когда летом его возили на дачу под Петербург. Там же были и две голубоглазые девочки в простых белых платьицах, в которых заключались все звонкоголосые девочки-колокольчики его полузабытого детства. Еще была гроза, лил дождь, и они бежали, весело смеясь, и девочки вскрикивали, стоило грому ударить.
За завтраком Гуршинский хмурился. Дети ели молча, а жена все расспрашивала о матери и брате. Гуршинский кивал, жевал, снова кивал…
– Там еще был некий Щурке, – вдруг сказал он, – с фронта вернулся.
– Павел? – выпрыгнуло из Лиды после чуть заметной паузы. Она слегка побледнела, заморгала. – Как он?
– Ранен, – бросил Гуршинский и, внимательно посмотрев на жену, добавил: – Впрочем, пустяки, так, руку задело.
Лида положила что-то на тарелку младшего сына.
– Это друг детства, – объяснила она мужу. – В детстве я, брат и…
– Да, он рассказывал, – перебил ее Гуршинский.
Лида посмотрела на вилку.
О чем думали и говорили взрослые, дети не догадывались и не гадали. Для них – в конце-то декабря! – главным было не упустить ни одной ценной минуты каникул.
После своего приезда Гуршинский стал избегать разговоров с женой. Он предпочитал бродить по набережным, заложив за спину руки, наблюдая воду, или читать что-нибудь в тишине и одиночестве, или сидеть с друзьями на Литейном. С детьми же он и вовсе перестал видеться.
Новый год они встретили холодно. Детям достались их сладости с игрушками. После того, как они отправились спать, Гуршинский и Лида побыли друг с другом совсем недолго. Они выпили немного шампанского, перекинулись горсточкой слов и – разошлись с понурым видом по спальням.
«Да что же это со мною?!»
Следующая страница
Гостевая
|
